Неточные совпадения
Каждая из записочек как будто
имела какой-то особенный характер, и чрез то как будто бы самые мужики получали свой
собственный характер.
Кроме страсти к чтению, он
имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего
собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет
собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто
имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом деле такой?
Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу
собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо
имеет уже недостаток, что он читал ее своим друзьям.
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для
собственного счастия, потому, что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не
имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
Порфирий Петрович, как только услышал, что гость
имеет до него «дельце», тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом конце и уставился в гостя, в немедленном ожидании изложения дела, с тем усиленным и уж слишком серьезным вниманием, которое даже тяготит и смущает с первого раза, особенно по незнакомству, и особенно если то, что вы излагаете, по
собственному вашему мнению, далеко не в пропорции с таким необыкновенно важным, оказываемым вам вниманием.
— Мне кажется, вы пришли ко мне раньше, чем узнали о том, что я способен
иметь то, что вы называете
собственным мнением, — заметил Раскольников.
Если же кто и производил обыск и ревизовку, то делал это большею частию для своего
собственного удовольствия, особливо если на возу находились заманчивые для глаз предметы и если его
собственная рука
имела порядочный вес и тяжесть.
Вождаем собственныя корысти побуждением, предприемлемое на вашу пользу
имело всегда в виду
собственное мое услаждение.
Назовем блаженною страною, где сто гордых граждан утопают в роскоши, а тысячи не
имеют надежного пропитания, ни
собственного от зноя и мраза укрова.
— Я вижу, — сказал он мне, — что вы
имеете еще чувствительность, что обращение света и снискание
собственной пользы не затворили вход ее в ваше сердце.
Он был ловкий придворный, большой хитрец, и больше ничего; в делах толку не знал, ума не
имел, а умел вести свои
собственные дела: тут уж никто не мог его оседлать, а ведь это главное.
— Эх, Анна Сергеевна, станемте говорить правду. Со мной кончено. Попал под колесо. И выходит, что нечего было думать о будущем. Старая шутка смерть, а каждому внове. До сих пор не трушу… а там придет беспамятство, и фюить!(Он слабо махнул рукой.) Ну, что ж мне вам сказать… я любил вас! это и прежде не
имело никакого смысла, а теперь подавно. Любовь — форма, а моя
собственная форма уже разлагается. Скажу я лучше, что какая вы славная! И теперь вот вы стоите, такая красивая…
Запах свой
имей, свой
собственный запах, вот что!
Это был загулявший, холостой дворовый человек, от которого
собственные господа давным-давно отступились и который, не
имея никакой должности, не получая ни гроша жалованья, находил, однако, средство каждый день покутить на чужой счет.
— Пожалуйста, не беспокойтесь! Я не намерен умалять чьих-либо заслуг, а
собственных еще не
имею. Я хочу сказать только то, что скажу: в первом поколении интеллигент являет собой нечто весьма неопределенное, текучее, неустойчивое в сравнении с мужиком, рабочим…
«Человек
имеет право думать как ему угодно, но право учить — требует оснований ясных для меня, поучаемого… На чем, кроме инстинкта собственности, можно возбудить чувство
собственного достоинства в пролетарии?.. Мыслить исторически можно только отправляясь от буржуазной мысли, так как это она является родоначальницей социализма…»
Имею повеление объехать здешний округ; а притом, из
собственного подвига сердца моего, не оставляю замечать тех злонравных невежд, которые,
имея над людьми своими полную власть, употребляют ее во зло бесчеловечно.
Я после сам
имел случай поверить это
собственным наблюдением.
Но тут встретилось непредвиденное обстоятельство. Едва Беневоленский приступил к изданию первого закона, как оказалось, что он, как простой градоначальник, не
имеет даже права издавать
собственные законы. Когда секретарь доложил об этом Беневоленскому, он сначала не поверил ему. Стали рыться в сенатских указах, но хотя перешарили весь архив, а такого указа, который уполномочивал бы Бородавкиных, Двоекуровых, Великановых, Беневоленских и т. п. издавать
собственного измышления законы, — не оказалось.
— Что ж, разве я лгунья какая? разве я у кого-нибудь корову украла? разве я сглазила кого, что ко мне не
имеют веры? — кричала баба в козацкой свитке, с фиолетовым носом, размахивая руками. — Вот чтобы мне воды не захотелось пить, если старая Переперчиха не видела
собственными глазами, как повесился кузнец!
Просиживал у него юноша целые вечера, и так во всю зиму, доколе не потребовали обратно ссыльного на государственную службу в Петербург, по
собственной просьбе его, ибо
имел покровителей.
Наконец, и главное, конечно для того, чтоб его, Смердякова, разбитого припадком, тотчас же перенесли из кухни, где он всегда отдельно ото всех ночевал и где
имел свой особенный вход и выход, в другой конец флигеля, в комнатку Григория, к ним обоим за перегородку, в трех шагах от их
собственной постели, как всегда это бывало, спокон века, чуть только его разбивала падучая, по распоряжениям барина и сердобольной Марфы Игнатьевны.
Тем не менее идея эта уже несколько раз предстояла ему, и он обдуманно созерцал ее — на это мы
имеем факты, свидетелей и
собственное сознание его.
— Деятельной любви? Вот и опять вопрос, и такой вопрос, такой вопрос! Видите, я так люблю человечество, что, верите ли, мечтаю иногда бросить все, все, что
имею, оставить Lise и идти в сестры милосердия. Я закрываю глаза, думаю и мечтаю, и в эти минуты я чувствую в себе непреодолимую силу. Никакие раны, никакие гнойные язвы не могли бы меня испугать. Я бы перевязывала и обмывала
собственными руками, я была бы сиделкой у этих страдальцев, я готова целовать эти язвы…
Тут мы
имеем ее
собственное признание: „Я, — говорит она, — смеялась над тем и другим“.
— Пусть так! — более и более слабея, говорила она, и слезы появились уже в глазах. — Не мне спорить с вами, опровергать ваши убеждения умом и своими убеждениями! У меня ни ума, ни сил не станет. У меня оружие слабо — и только
имеет ту цену, что оно мое
собственное, что я взяла его в моей тихой жизни, а не из книг, не понаслышке…
И по себе сужу: проработал я полвека московским хроникером и бытописателем, а мне и на ум не приходило хоть словом обмолвиться о банях, хотя я знал немало о них, знал бытовые особенности отдельных бань; встречался там с интереснейшими москвичами всех слоев, которых не раз описывал при другой обстановке. А ведь в Москве было шестьдесят самых разнохарактерных, каждая по-своему, бань, и, кроме того, все они
имели постоянное население, свое
собственное, сознававшее себя настоящими москвичами.
Если бы Кирсанов рассмотрел свои действия в этом разговоре как теоретик, он с удовольствием заметил бы: «А как, однако же, верна теория; самому хочется сохранить свое спокойствие, возлежать на лаврах, а толкую о том, что, дескать, ты не
имеешь права рисковать спокойствием женщины; а это (ты понимай уж сам) обозначает, что, дескать, я действительно совершал над собою подвиги благородства к
собственному сокрушению, для спокойствия некоторого лица и для твоего, мой друг; а потому и преклонись перед величием души моей.
К нему нет пути методического восхождения (ибо путь религиозного подвига не
имеет в виду познания, не руководится познавательным интересом), оно вне
собственной досягаемости для человека, к нему можно стремиться и рваться, но нельзя планомерно, методически приходить.
Одинаково, и по Платону и по Аристотелю, все произрастает, в небесном архетипе
имея свою энтелехию и внутренний закон бытия, как смутное влечение, или искание своей
собственной формы: κινεϊ ως έρώμενον, по слову Аристотеля.
Хотя
собственная жизнь ангелов для нас совершенно недоведома, мы знаем, однако, что и ангелы сотворены Богом и, хотя бесплотны в том смысле, что не
имеют тела человеческого, но
имеют ипостась: они суть не безликие, а ипостасные силы Божий, созданные Логосом [Шеллинг в своем учении об ангелах (Philosophie der Offenbarung, II, 284 ел.), в соответствии общим своим взглядам, отрицает сотворенность ангелов (nicht erschaffen) и видит в них только «потенции» или идеи: «leder Engel ist die Potenz — Idee eines Bestimmten Geschöpfes des Individuums» (286).
По определению св. Максима Исповедника, «зло и не было и не будет самостоятельно существующим по
собственной природе, ибо оно и не
имеет в сущем ровно никакой сущности, или природы, или самостоятельного лика, или силы, или деятельности, и не есть ни качество, ни количество, ни отношение, ни место, ни время, ни положение, ни действие, ни движение, ни обладание, ни страдание, так чтобы естественно созерцалось в чем-либо из сущего, и вовсе не существует во всем этом по естественному усвоению; оно не есть ни начало, ни средина, ни конец».
Она
имеет бесконечную глубину, свойственную религиозному символу, а ее словесная плоть, сохраняя свой
собственный характер, становится вместе с тем и священным иероглифом, прозрачным лишь для просветленного ока.
Он чтит природу твари, которая есть ничто, больше
собственной мощи, ибо хочет Себя в творении, в нем, — в другом, желая
иметь друга, независимого по отношению к Себе, хотя и всецело Ему обязанного бытием.
Космическое природное в евреях, что они
имели общим с другими народами, стало оболочкой будущего сверхприродного…» «Израильтяне сравнительно с другими народами были всего менее способны
иметь свою
собственную историю, менее всего исполнены того мирового духа, который увлекал другие нации к основанию великих монархий; они неспособны приобрести себе великое, всегда пребывающее имя во всемирной истории, но именно по этой причине и были наиболее приспособлены стать носителями божественной (der göttlichen) истории (в противоположность всемирной)» (ib., 148–149).
Но
имея телом Своим всякую плоть, Христос
имеет и Свое
собственное Тело, с которым Он вознесся на небеса и «сидит одесную Отца».
В сем состоянии не можем мы ничего о Нем сказать, кроме что Он единственно Себе самому известен: понеже Он никакой твари, какое бы имя она ни
имела, неизвестен иначе, как только как Он открывает себя самого в шаре Вечности, а вне шара и сверх оного, Он есть для всего сотворенного смысла вечное ничто, цело и совсем скрыт и как бы в своей
собственной неисследимой тайне завит и заключен; так что познание наше о Нем вне бездонного шара мира Вечности есть более отрицательно, нежели утвердительно, то есть мы познаем более, что Он не есть, нежели что Он есть».
Он пребывает выше не только человеческого, но и ангельского и всякого премирного постижения, — неизглаголан (αφραστον), неизреченен (άυεκφώνητον), превыше всякого означения словами;
имеет одно только имя, служащее к познанию Его
собственной природы, именно что Он один выше всякого имени» [Опровержение Евномия, II (Несмелов, 153), р. п., V, 271.].
Он не
имеет своей
собственной мощи, но ее получает от Бога, есть слава Слова Божия.
Таков эстетизм повседневного быта, свойственный, напр., нашей эпохе, которая зато как раз не может найти
собственного стиля Красота в обыденной жизни и не может стать привычной и повседневной, таковой бывает только красивость: красота иератична [Т. е.
имеет священный, культовый характер.
И тем самым религия становится независимой от этики, эстетики, теоретического познания, философии и науки, ибо
имеет свою
собственную опору, свой
собственный орган восприятия.
Они могут
иметь известное значение (в чем бы оно ни состояло) в философии, в спекулятивном богословии, вообще вне
собственной области религии, в этой же последней царит радостное непосредственное ЕСИ.
Такое доктринальное предубеждение против самостоятельного трактования сущности религии и эта догматическая нетерпимость в отношении к религии, конечно, составляют личную особенность Канта и не
имеют под собой твердой опоры даже в его
собственном философствовании.
Мы уже указывали, что трансцендентное, в своей соотносительности имманентному,
имеет различные ступени или различную глубину, и, помимо трансцендентного в
собственном смысле, т. е. области религиозной, существуют еще многие слои относительно-трансцендентного, открывающегося в им манентном; рассуждая формально-гносеологически, во всех подобных случаях мы
имеем наличность мифического прозрения или мифотворчество.
Некоторую аналогию может дать нам опыт нашего
собственного тела, поскольку оно согласно велениям и нуждам духа, сливается с ним воедино [По учению йогов, сознательное овладение инстинктивными функциями тела может быть помощью соответственного режима и упражнений доведено значительно дальше, нежели это
имеет место теперь у большинства людей.
Христианство
имеет в нем как бы свой же
собственный природный лик, который и должно рано или поздно увидать (это, однако, до сих пор
имело место в совершенно недостаточной степени).
И тогда неизбежно голосами мира, идущими из глубины, внушаемо будет иное, противоположное сознание: мир не сотворен, он в себе самом
имеет основу, есть свое
собственное создание; нет высшего бытия, чем мировое, и нет ничего, что было бы выше бытия.
«После этой жизни нет возрождения: ибо четыре элемента с внешним началом удалены, а в них стояла с своим деланием и творением родительница; после этого времени она не
имеет ожидать ничего иного, кроме как того, что, когда по окончании этого мира начало это пойдет в эфир, сущность, как было от века, станет снова свободной, она снова получит тело из
собственной матери ее качества, ибо тогда пред ней явятся в ее матери все ее дела.
Внимание читателя привлекается лишь к таким страницам истории мысли, которые
имеют прямое значение для более отчетливого выявления
собственных идей автора (хотя, конечно, при этом и прилагается забота, чтобы при эпизодическом изложении не было существенных пробелов).